Легенда о Брисе Пэнкейке

Короткая и суровая жизнь писателя, рассказанная его матерью

МИЛТОН, ЗАП. ВИРГИНИЯ¹ — Чтобы сюда добраться, вам нужно ехать по 64-й трассе и миновать такие города, как Нитро и Харрикейн. По сторонам от дороги вы увидите гигантские конусы градирен, извергающих в желтое небо дым. Вы увидите насосы, выкачивающие топливо из древних подземных месторождений. Компания «Юнион Карбид»², а вовсе не угольщики, заправляет делами в этой части Западной Виргинии, расположенной недалеко от столицы штата Чарльстон. Здесь змеится Мад-ривер, зеленеют кукурузные и тростниковые поля.

«Божечки, вы посмотрите, что он принес», — говорит стоящая в двери рослая женщина, обнимая одновременно вас и цветы, которые вы ей протягиваете. Она носит туфли на плоской подошве, а в кармане ее платья виднеется аккуратно сложенный носовой платок. На кухне томится какое-то воскресное блюдо, и вы слышите его аромат. По телефону Хелен Пэнкейк³ сказала: «Вы, конечно, пообедаете у нас, так уж принято». У нее те же правильные черты лица и крупная кость, которые вы помните по фотографиям ее сына.

Хелен — мать Бриса Ди’Джей Пэнкейка, одаренного писателя, который покончил с собой пять лет назад, в Вербное воскресенье, не дождавшись пришедшей к нему славы. Ему было 26 лет. Он погиб в окраинном районе Шарлотсвилля, штат Виргиния, за несколько часов до этого сходив на мессу. Это только одна из загадок его гибели. «Если бы я не был прилежным католиком, то попросил бы у жизни развод», — писал он в письме другу.

Тем апрельским вечером его нашли под садовым деревом, он сидел на складном стуле, а в сгибе его правой руки лежало ружье. По стене у него за спиной разбрызгались мозги, у ног растеклась лужица крови.

«Я люблю тебя, мама», — трижды сказал он накануне вечером, разговаривая с Хелен по телефону. На приборной панели его видавшей виды машины остался прилеплен список покупок. На его старинном «Ундервуде № 5»⁴ нашли два письма с наклеенными марками.

На занятиях по писательскому мастерству он сочинил ряд прекрасных рассказов и несколько из них продал журналу «Атлантик». Он взялся за роман. Встречался с девушкой. На невооруженный взгляд, у него были все основания жить дальше. Но невооруженный взгляд зачастую обманывает нас.

Легенда о Брисе Пэнкейке продолжает мерцать из тьмы прошедших лет. О писателе планируют снять фильм. В Принстоне по его прозе защитили диссертацию. Кто-то собирается даже ставить пьесу, в которой переплетутся его биография и рассказы. Миф, в чем-то схожий с мифами о Джеймсе Дине и Сильвии Плат, стремится в посмертии автора восполнить то, что не свершилось при его жизни. Можно цинично назвать все это суицидальной романтикой и проигнорировать такого автора. Но, может быть, ваше мнение переменится, когда вы прочтете несколько его рассказов.

Их всего лишь двенадцать. Почти все они прекрасны, тем более если учесть, насколько молод был написавший их человек. Лучшие из них, по словам одного из преподавателей Пэнкейка в Университете Виргинии, «крепкие и отполированные, как железнодорожные рельсы». Эти лаконичные истории с линейными сюжетами полны регионального колорита, суровы, как сами Аппалачи, и будто бы бесхитростны. Так начинается один из рассказов:

Я открываю дверь пикапа, выхожу на кирпичную мостовую. Я снова вижу Компани-Хилл, совсем круглый и сточенный. А ведь когда-то он был скалой, стоял прямо посреди реки Тейс. Понадобилось больше миллиона лет, чтобы он стал гладким холмиком, на котором я обыскался трилобитов. Он всегда здесь был и всегда будет, по крайней мере, покуда это имеет хоть какой-то смысл. Горячий воздух дрожит. Надо мной проплывает скворечье облако. Я родился в этих краях и никогда не горел желанием уезжать. Опять вспоминаю, как глядели батины мертвые глаза. Они уже были совсем сухими, и от этого внутри меня чего-то оборвалось. Я сажусь в пикап, еду в кофейню.

Все это истории людей, жаждущих избавления от гордыни, похоти, жадности, от жутковатой красоты и моральной тьмы, господствующих над опустошенной землей. Природное богатство Аппалачей обернулось для этого края тяжким бременем, и Брис Пэнкейк превосходно это передал. Лучший его рассказ, «Трилобиты», вполне может остаться в истории литературы и после того, как уляжется шумиха вокруг его автора.

Два года назад Джойс Кэрол Оутс на первой странице «Книжного обозрения „Нью-Йорк Таймс“» сравнила посмертный дебют Пэнкейка с дебютом Эрнеста Хемингвэя. В своей рецензии на сборник она утверждала, что может различить причины смерти писателя в самом его творчестве: «Эти рассказы — напряженные, элегичные, безжалостные в утверждении владычества прошлого над настоящим — свидетельствуют о чувственности настолько отточенной, настолько ранимой неумолимым течением времени, что, вполне вероятно, смерть стала для их автора избавлением». Однажды Брис написал матери, что для него слишком мучительно думать о тяжело болеющей тете: «Если я и вынес из прошлого какой-то урок, то это не интеллектуальное понимание всей глубины любви и смерти, а — живая любовь и живая смерть. И теперь, когда тетя Джул разрывается между ними, я не знаю, что мне делать, и не думаю, что кто-то на этой Земле сможет мне объяснить».

Другие критики упоминали Пэнкейка в одном ряду с Фолкнером, Джойсом, Сэмюэлем Беккетом, Фланнери О’Коннором. В этом году сборник был переиздан в мягкой обложке. Книгу украшает фотография: проселочная дорога и два ветхих амбара, стоящие на фоне сточенных временем гор. На обратной стороне — нечеткий снимок автора, сосредоточенно смотрящего вниз, будто бы на свою душевную боль.

Букет роз, преподнесенный матери, — это неловкая попытка воздать должное силе ее характера. Хелен Пэнкейк за свою жизнь много работала, многое потеряла и теперь тянет на себе дом. Чуть ли не по тридцать раз на дню она плачет, и самое тяжелое для этой женщины — стоять у могилы сына. Рядом похоронен и ее муж. Брис сам устанавливал ему каменную плиту, сам замешивал цементный раствор. Он пережил отца всего на четыре года.

Хелен — женщина достаточно сильная, чтобы вдруг расплакаться и сказать без обиняков: «Вам никогда не понять, насколько это меня согнуло. Но я верю, что все приходит от бога, в том числе все дурное. И он не послал бы мне такое испытание, если бы не считал, что я справлюсь. Некоторые люди в окру́ге наверняка считают меня ненормальной. Они твердят: „Что это за женщина такая, если ее сын наложил на себя руки?“ Но мне все равно. Еще кто-то из соседей заявил, что рассказы Бриса — „чушь собачья“. Чушь, ну конечно же. Для любителей чуши, может, так оно и есть».

Когда мы говорили по телефону, Хелен негромко проговорила: «Да, если вы приедете к нам, то все сложится. Я смогу немного рассказать вам о жизни Бриса. Говорить лично мне проще. Жена губернатора просила меня приехать в чарльстонский капитолий и произнести речь о нем. Но я объяснила, что не смогу этого сделать, не смогу выступить публично. Мне кажется, призрак Бриса пересилил бы меня. Она и сама пережила трагедию в своей семье, и поэтому поняла меня».

На стенах этого дома висят расписные тарелки, в гостиной стоит обитый парчой диван. В плетеную корзину возле стереопроигрывателя уложены 102 газеты и журнала с опубликованными рассказами Бриса и всеми рецензиями на его прозу. «На самом деле их сто, но я вдобавок посчитала еще и рекламу в журналах „Пипл“ и „Тайм“», — говорит Хелен.

Вот как коллега Пэнкейка описывает его внешность при их первой встрече: жилистый высокий мужчина с очаровательной наглецой смотрит прямо на вас своими карими глазами. Жесткие, соломенного цвета волосы. Клетчатая фланелевая рубашка, потертые джинсы и сапоги. Ремень с круглой латунной армейской пряжкой стягивает наметившийся пивной животик. Брис Ди’Джей Пэнкейк, чье имя так же загадочно, как его дарование, разбирался в оружии не хуже, чем в словах, и ружьем, которое из всего своего арсенала он выбрал для самоубийства, было двустволкой: сверху калибр тридцать-тридцать, снизу дробовой двадцатый. Мощности этой «вертикалки» хватало, чтобы с 75 ярдов свалить оленя. У дикого колониального мальчишки была возможность лишь единожды нажать на спусковой крючок.

Выступая этой осенью в Шарлотсвилле, Джон Кейси⁵, один из преподавателей Пэнкейка по писательскому мастерству и человек, глубоко его любивший, сказал: «Если бы тем вечером я мог соскоблить со стены немного его мозгов и сохранить их для себя, я бы это сделал». Кейси написал к сборнику изящное послесловие. По его словам, порой он внезапно ощущает в носу запах пороховой гари, а во рту — металлический привкус холодного вороненого ствола. Он может почувствовать это посреди ночи или лежа в ванной, и все его тело при этом содрогается: вот, значит, каково ощущать у себя во рту ствол ружья.

Дикий и милосердный бог.

Похоже, что в этой истории много неясного, но более-менее уверенно можно сказать следующее:

Той ночью на Блу-Ридж примерно за полчаса до того, как выстрелило охотничье ружье «Сэвэдж Армс» с серийным номером Б-366615, Пэнкейка видели проникшим в чей-то коттедж. Дело происходило в частном владении, где и сам писатель снимал крошечную комнату. Раньше в комнате жила прислуга, и она походила скорее на подсобку: на фанерном столике лежали аккуратные стопки рукописей, а в шкафу были все его дробовики, карабины и пистолеты. Коттедж, в который он вошел без разрешения, находился на противоположной от его комнаты стороне дворачерез двор от его комнаты. Женщина вернулась домой из магазина, отворила дверь и в потемках увидела, что на стуле сидит мужчина диковатого вида. Она якобы уронила пакет с продуктами и закричала. Мужчина сразу же ушел, но успел сказать ей что-то в таком духе: «Не волнуйтесь, я не причиню вам вреда». На место вызвали полицию — домовладелец прокричал об этом писателю через закрытую дверь. Спустя некоторое время Пэнкейк вышел во двор и сел под деревом на складной стул...

Что Пэнкейк делал в коттедже, так и не было удовлетворительно выяснено. В отчете шерифа, отыскавшемся в архивном ящике офиса округа Албемарл в Шарлотсвилле, есть сухая формулировка: «Заявительница утверждает, что мистер Пэнкейк припер ее к стене и объяснил, что у него есть проблемы с алкоголем и склонность к бесцельным прогулкам».

Мать писателя по сей день хочет верить, что ее сын страдал лунатизмом, и, вполне вероятно, так оно и было на самом деле. «Думаю, он был ошарашен, напуган, сбит с толку. Ему было тяжело, ему было... плохо», — говорит она.

В этой истории есть и другие головоломные детали, но оставим их за скобками. Оценка прижизненных достижений Пэнкейка важнее, чем создание теорий о том, что заставило его искать смерти. И все же хочется как можно больше узнать о его жизни, взрослении, истоках его таланта...

Холлис всю ночь просидел у окна. Он смотрел на свое привидение в стекле и раздумывал о том, как бы выбраться из той гробницы, что соорудил ему Джейк. Теперь он видел, как за голыми деревьями поднимается синяя клякса утра, а рядом с деревьями он видел тень коровника. Работа была сделана. Силосы стояли наполненные кукурузой, стог сена возвышался до самой крыши амбара, а убойный скот уже отвезли на рынок. Все это делалось ради денег, ради того, чтобы выплатить задолженность банку, и вот, на сжатом поле выстроились подернутые инеем фуражные снопы.

К нашему обеду присоединился Сэм Харшбаргер, старый друг семьи. Он говорит, что зашел в гости без приглашения, но, быть может, это не совсем так: Хелен Панкейк могла нуждаться в доверенном лице, в ком-то, кто поможет ей справиться с мучительными вопросами. Семья Сэма ведет свою родословную от са́мого основания округа Кабелл. Сэм тоже — преуспевший сын города Милтон, долгое время он служил судьей Верховного суда штата, но в итоге потерял должность после очередного голосования. «Чересчур либеральный», — объясняет он. На нем костюм защитного цвета и рубашка в узкую полоску.

Дом стоит прямо на 60-й трассе, по которой раньше жители Западной Виргинии уезжали на запад. Теперь же они выбирают для этого федеральную трассу, проходящую вдоль северной окраины города и вырезанную в скале. «Еще когда 60-я была двухполосной, мы думали, что это самая большая дорога на свете», — говорит Сэм.

«Мы живем в этом доме вот уже 30 лет, — рассказывает Хелен. — Это единственный дом, который был у Бриса». Она скрещивает руки на груди, на тыльной стороне ладоней проступают синие вены. «Сэм и отец Бриса очень дружили. Папу Бриса звали Кларенсом, но друзья звали его просто Бадом. Еще одним его именем было Викер».

«Бад умер совсем молодым», — качает головой Сэм.

«После того, как отец заболел, Брис очень горевал — говорит Хелен. — У Бада был рассеянный склероз. Он уходил ужасно тяжело. Брис считал, что его отец был обманут. Видите ли, он очень усердно работал на „Юнион Карбид“, ожидая досрочного выхода на пенсию в 55 лет. Мы собирались все продать и переехать во Флориду. Но как раз в 55 лет его скосила болезнь. Сначала ходунки, потом инвалидное кресло, а потом и постель. Он 35 лет проработал экспедитором. Однажды он сказал Брису: „Сынок, никогда не проходи через ворота фабрики. Они выжмут тебя досуха“».

Эта женщина пережила и другие смерти: ее племянник покончил с собой раньше Бриса. Один из ее братьев в 21 год разбился на мотоцикле, возвращаясь из Огайо с гонок. В 1975 году, через десять дней после смерти отца Бриса, ее лучшая подруга погибла в аварии. Одного за другим она похоронила родителей. «И это еще не все», — говорит она.

Необычное имя ее сына.

«Да, оно довольно необычно. Не скажу вам точно, но вроде бы фамилия „Пэнкейк“ — это перевод старинного немецкого слова, означающего „блин“. Я не способна выговорить его, но, если вам интересно, в другой комнате лежит бумажка, на которой оно записано правильно. Объяснить „Ди’Джей“ немного сложнее. Видите ли, его второе имя было Декстер, хотя некоторым он говорил, что его якобы зовут Дэвид. А Джон — это имя, которое он получил, став прихожанином католической церкви. Насколько я понимаю, когда из журнала „Атлантик“ пришли гранки первого рассказа, наборщик подписал их именем „Ди’Джей“. На это Брис сказал: „Хорошо, пусть так оно и будет“. Да благословит господь его сердце».

Его преподаватель в Университете Виргинии, Джон Кейси, предположил, что Брис хотел таким образом ввести в свое творчество частичку несовершенства, подобно тому, как индейцы намеренно делают косой стежок, завершая идеальное в остальном одеяло. Он упорно работал над рассказами; пусть же несовершенство проявится где-то еще. Он обожал такие намеки.

«Вот что я вам скажу, — говорит мать Бриса. — Я понятия не имела, что он настолько много впитывает в себя. К примеру, он знал, что столб из саранчового дерева — это самый прочный столб для изгороди, какой только можно изготовить. Об этом он услышал от отца или деда. Он всегда любил слушать. Когда он был совсем маленьким, он мог к кому угодно залезть на коленки. Нам пришлось постелить ковер в его комнате на втором этаже, потому что он все время шаркал ногами, когда работал за пишущей машинкой. Эта машинка здесь, только вот я перенесла все вещи Бриса в переднюю спальню. Там я могу смотреть на них. Я бы не смогла смотреть на них, если бы они остались в его комнате».

Коробит ли ее откровенность его произведений?

«Никоим образом. Я читала за свою жизнь непристойные рассказы. Его проза не такая. Да, некоторые рассказы довольно резкие. Помнится, прочитав „Трилобитов“, я сказала ему: „Сынок, по поводу сцены в депо. У вас с той девушкой так, наверное, все и произошло“. Он на это ответил: „Не было такого, мама“. Вот и все. Понимаете ли, в наших краях вы все время слышите истории об изнасилованиях. А он просто включил что-то в этом духе в свой рассказ».

«Грубое ухаживание», — говорит на это Сэм.

Иногда факты действуют как бальзам на душу, а иногда они даже становятся лекарством. Люди, которые хорошо знали Бриса, рассказывают, что в конце своей жизни он как будто состарился. У него выпадали волосы, он сутулился, изменилась его походка. Он будто бы отсчитывал время по каким-то собственным часам. Еще говорят, что перед смертью он раздавал друзьям свои вещи. Индейцы в древности поступали так же перед тем, как уйти в прерии за смертью. Но одни знали его как щедрого человека и не усмотрели в этом дурного знака. Другие, например, его преподаватель, с которым они близко общались, Джеймс Алан Макферсон⁶, сочли эти подарки навязчивыми и распаковали последние посылки от Бриса только после его смерти.

Чем пристальнее вы изучаете биографию Пэнкейка, тем больше находите подсказок. Однажды летом он работал на стройке в виргинском городке Калпепер и наткнулся там на почтовый бланк страховой компании. На бумаге было написано: «Что вы будете делать через десять лет?» Брис использовал этот бланк для письма родителям. Он нарисовал к вопросу стрелку и подписал: «Буду собирать маргаритки»⁷.

В открывающем рассказе сборника есть такая фраза: «Интересно, а я-то как скоро окочурюсь».

«Но времени отведено так мало. Так мало времени...» — писал Пэнкейк в одном из своих стихотворений.

И еще — его восхищение Хемингвэем. Критикам хорошо известно об этом примере для подражания, но дело здесь не только в литературе. Хемингвэй тоже обратился в католичество. Хемингвэй тоже застрелился из дробовика.

Своему коту Пэнкейк дал кличку Папа, в честь Хемингвэя⁸.

Вечером накануне дня, когда он застрелился, они с его девушкой Эмили⁹ смотрели в кино «Охотника на оленей». После кино он выпивал. Встречаясь с Пэнкейком, Эмили Миллер получала докторскую степень в Университете Виргинии. Теперь она прервала все связи с Хелен Пэнкейк и живет своей жизнью. Говорят, что она не хочет возвращаться к воспоминаниям о Брисе.

Небо затянуто пленкой. Жара висит в воздухе, прожигает соль на моей коже, и кожа стягивается.

Неужели мать не догадывалась, что это могло случиться?

«Нет же!» — Ее голос звучит изумленно, почти сердито.

Но мгновение спустя она говорит: «Отчасти. Как-то раз на каникулах он поехал в Мексику и там узнал о детской проституции. Отцы предлагали за деньги собственных дочерей. Он вернулся домой и сказал, что в жизни нет никакого смысла. До этого он написал нам длинное возмущенное письмо, где говорилось: „Вы воспитали меня слишком правильно“. Может быть, он имел в виду, что нам следовало заранее рассказать ему о существовании таких вещей».

Она вздыхает и говорит: «Когда он умер, на его банковском счету лежала тысяча долларов. При этом у него не было хоть какой-то приличной одежды».

Она снова вздыхает и добавляет: «Он всегда был нелюдимым. Шарлотсвилль, должно быть, давил на него. Как-то раз он сказал: „Мама, я не собираюсь поступать в Лигу Плюща“».

И затем: «Я уверена, что он меня любил и не хотел, чтобы я так мучалась. В здравом уме он не смог бы так поступить. Моя дочь Дони тоже страдала лунатизмом¹⁰. Однажды посреди ночи она встала и выстирала три свитера».

Хелен узнала о смерти сына как раз от Дони Пэнкейк, которая сейчас живет в Санта-Фе, штат Нью-Мексико. Около полуночи к ним в дверь постучался полицейский. Хелен перед этим плохо себя почувствовала и приняла лекарства. Дони спустилась открыть дверь, а Хелен тем временем дремала. Несколько минут спустя Дони села на край ее кровати и проговорила: «Брис мертв, мама». «Но этого не может быть, — ответила она. — Он же такой хороший мальчик».

Гражданские рации¹¹ быстро разнесли весть, и в город устремился поток людей. Для всех близких и друзей та ночь стала бессонной. Спустя несколько месяцев Милтон узнал правду: писатель сам свел счеты с жизнью.

Читают ли жители Милтона его рассказы?

«Нет», — говорит его мать.

«Мальчика больше нет, — говорит Сэм. — Мы, как правило, сами хороним своих мертвых. У него с детства было много знакомых. Но ни для кого из них это не стало исключительным событием».

В сборнике Пэнкейка есть странная строка: «Меня разобрали на части, мои клетки разлетелись на много миль друг от дружки».

«Однажды вечером он позвонил и спросил: „Мама, ты не расстроишься, если я стану католиком?“ Я ответила: „Нет, дорогой“. Он сказал: „Этой ночью мне приснилось, что папа целует меня в щеку и говорит, что все в порядке“».

Она не может договорить.

Нравится мне держать в руках камешки, которым черт знает сколько лет.

Вечером она напоследок отвезет вас в лощину. «Я хочу, чтобы вы увидели места, в которых бывал мой сын», — скажет мать писателя. Она садится в машину и, скромно прикрывая чулки, подбирает платье, но при этом управляется с баранкой не хуже дальнобойщика. Эти узкие лощинные дороги могут протягиваться на пять или на пятьдесят миль, но почти всегда они заканчиваются тупиком.

Она снова заводит разговор: «Мне уже казалось, что его тело никогда не доставят. Катафалк выехал за ним в Шарлотсвилль, но попал в метель. Три дня, кажется, прошло, прежде чем моего сына вернули домой. Брису ведь всегда было очень неловко просить других об одолжениях».

Затем: «Он метался между страхом и разочарованием, и в какой-то момент его разум просто не выдержал».

Ухабистая дорога кончается у хижины, сколоченной из необработанных досок. «Давайте прогуляемся», — предлагает она. Мы находимся в погруженной в синеву расщелине между двумя холмами, которые миллиард лет назад, вероятно, были горами, такими же высокими, как Скалистые горы.

Из осыпающейся кирпичной трубы вьется дымок. На крыльце играются две девочки, лет двенадцати и шести. Младшая бегает босиком, на ней длиннющее взрослое платье. Она коротко острижена и, со своими широко открытыми глазами, походит на пришельца с Луны. Она не улыбается и не плачет.

«Здесь ужасно красиво, правда?» — говорит Хелен. Так и есть. С высоты птичьего полета Западная Виргиния — одно беспокойное море, в котором низкие горы поднимаются, как волны, и ниспадают к лощинам. В этих лощинах и жили герои Бриса Пэнкейка. Апостол Павел назвал бы их жизнь «тайной беззакония»¹².

Пол Хендриксон

9 декабря 1984
«Вашингтон Пост»